На главную страницу Об авторе Контакты

Точки пересечения

 

 

Точки пересечения

Замечательные словосочетания «мастер нюансов», «блестящий колорист», «провокатор и ярый критик общественной морали» etс., – скрыто или явно раскрывают в художнике их заслужившем некую ущербность. Хороший колорист значит рисунок куда-то уплывает. Нюансы. Ну да. На картине хорошо получилась вон та птичка в левом углу, а в целом –  непечатное. Провоцирует публику и выворачивает наизнанку ее мораль? Часто при этом мало чего создает (или вообще ничего), да и нонконформизм – такая же зависимость от общества, только обратная и далее, далее. А одной строкой все эти сомнительные похвалы обычно не встречаются.

То же касается и тематического ряда. Удовлетворяясь званием чуткого к травинкам или же морщинкам какого-нибудь пейзажиста, либо портретиста, художник заранее, еще до знакомства с его творчеством, рисуется в воображении размахивающим белым флагом и со штампом на лбу: «ре-мес-лен-ник».

Единство направления и стиля? Опять же вопрос, зачем? Художник годы трудов заключивший в рисование одного вида цветочков мазочками ровно в 45°. Если бы он был ботаником или селектором, «жизнь» на «часть мира» – приемлемая цена. Но когда речь идет о художнике…

 

Евгений Пономаренко.

Ему не свойственен порок многих актуальных (и уже «не…») художников: деспотия реальности. Каждая картина – одна из потенциальных точек пересечения. И также каждый из сюжетов разнонаправленных имеет некое общее начало. По сути – это отказ от примитивизации и ограничения действительности.

«Угол зрения», конечно, бывает «острым», но при этом становится крайне узким. Точки пересечения связывают контрастные явления, игнорируемые обычно мировоззренческими или любыми другими рамками. Вера и граффити, Web и надежда вовсе не взаимоисключающи. Многообразие и «разброс» сюжетов лишь суть отражение противоречий составляющих саму реальность.

При этом картина мира, создаваемая художником, делает возможным взаимопроникновение: имеющего определенные координаты во времени (на циферблате) и пространстве (топографично на картах), с проблемами растянутыми для человека на бесчисленное «позади» и «впереди» и на каждый световой год млечного и дальнейшего пути.

Резюмирую. Место действия: здесь и вообще. Время: сейчас и всегда.

 

 

«Всегда» – здесь.

Внутренние покои торговых центров имеют отношение к текущему моменту и конкретному месту. Но такого рода документалистика обретает надвременное и надпространственное значение.

В «Красной» продажа остановилась, а может и не шла вообще; посетительницы «Галереи» находятся в роли зрителей, а не покупателей, обнажая парадоксально первичные функции торговых центров, заключающиеся в демонстрации; подруги, совершающие shopping, хоть и обогащены пакетами, но зачарованы какой-то новой экспозицией на витрине, а продавщица скучающе листает журнал.

Персонажи, населяющие торговые центры, на редкость статичны. Если этот мир и не мертв, то, по крайней мере, пассивен и малосодержателен. В отличие от мира ярмарок и карнавалов, ранее отвечавших в культуре за торговлю.

    Вместе эти работы составляют своеобразный цикл, где холодные интерьеры торговых площадей вполне равняются современной цивилизации, базирующейся на виртуальной основе, ценностях, «реальны» здесь только разного рода спекуляции.

Самым показательным в смысле восхождения конкретики к абстракции, пожалуй, является диптих «World Wide Web». Архитектурное творение рук человеческих, мрачно расчерчивающее небо, приобретает форму, да и содержание всемирной паутины, самого, наверное, высокобального потрясения человеческих масс за последние десятилетия. Окружающее подсказывает визуальные ответы на вполне новые вопросы и вызовы. Не всем естественно. Но на то и нужны (и не пытайтесь сопротивляться) художники, чтобы видеть и изображать то, что иные не различат и не представят. Как-то так.

Точно обозначено пространство на картине «Москвички» и названием, и атмосферой. Мегаполис погружен в темноту, а жизнь локализована в ячейках окон, где виден слабый свет, и в огоньках сигарет. Таких же тусклых и слабых, как, вероятно, и дружба, связывающая персонажей. Вне территории этих отношений и огней довольно отчужденная от всего и всех столица. Есть даже этюды, написанные с ракурса человека смотрящего вокруг из подобного окна: «Вид на Северные ворота» (вид гипертрофированный) и «Вид с десятого этажа» (вид ущербно фрагментарный, пусть и симпатичный).

Да и город в целом – только защита от стихии. В самом оптимистическом случае – зонт для прогулок во время дождя. Дальше – мрачнее. «Движение света» находится в тупике. «Ночной переулок» замыкает холст в камень зданий и брусчатки, и здесь свет излучает только уличный фонарь.

«Альтернативой» же и торговым центрам, и монотонности серых стен, и консервативному академизму могут стать граффити. Альтернативно и само живописное изображение захолустной исписанной стены, как ответ на тупики актуального искусства. Того, что уместнее называть art. По той же причине (уместности) появляются названия картин на английском языке. Так как изображенное принадлежит в большей степени культуре западной, глобалистской, с единым языком, стилем и стандартами.

Холодноватым образом из культуры, где все хиты должны быть на английском  являются портреты «Fräulein» (когда-то в похожей, чуть только пожестче, ситуации раса должна была быть арийской, оттуда и этимология названия). Привлекательность (читай лоск, глянец, гламур) также надежна как разлетающиеся частицы пудры. Мотив двойственности, эфемерности, непрочности и т.п. красоты и «косметическую» тему дополняет образ «Парфюмерочки из Л’Этуаль», очарование которой создается ворохом окружающих ее товаров.

 

«Вообще» – сейчас.

Совсем иное настроение и смысловое наполнение в пленэрных женских портретах. Будь то романтический образ «Девушки на фоне роз». Потенциал женственности, красное, пока сдерживается внешней (да и внутренней) зеленью, а весь имеющийся на руках опыт – какая-то книга. Довольно общечеловечно.

Либо другой портрет конкретного человека «Надежда», вполне прочитывается в качестве символа классической христианской добродетели. Ее продолжением можно назвать «Звон». Узнаваем силуэт Надежды, на чью ладонь присела одна из птиц, напуганных воззванием к господу колоколов. Оно своим звучанием, иногда мелодичным, иногда слишком дребезжащим, на деле только отгоняет (или изгоняет?) тварей божьих.

Картинам, выражающим понятия абстрактные, ценность придает репортажность, детали. Разные там, не в суе будут упомянутые, первоосновы и всеобщности – тяжеловесный заржавевший каркас, обросший паутиной. Одушевить который способно только сугубо личностное, авторское. Что здесь и происходит. Надежда становится не только именем жены. Забитое до полусмерти ужасное сочетание «он и она» в «Сумерках» встает с колен, как будто подсмотренным и очень живым моментом. А растянутая богоборцами и богомольцами в разные стороны как старая шерстяная кофта «Вера» показывает нам своеобразную очередь за собой (как когда-то за хлебом насущным), где каждый понятное дело стоит со своим характером, судьбой и целью: и зевающая бабушка, и спорящие в темноте, и центральный образ картины (та самая девушка).

Подобные картины похожи на формулы. Соответственно, в них допустимы разные значения. И толкования опять же. В зависимости от направленности зрителя. Последний вовсе не исключен автором, что часто сейчас случается. Допущен к его художественному миру, как и любой другой участник реальности. Одинаково достойный внимания и необходимый для целостности восприятия и воспроизведения действительности.

И не забудьте вот еще что. Все вышенаписанное о творчестве – точки пересечения картин и во многом личного восприятия. А ценность данной живописи и графики перед моими словами, особенно этими, в том, что каждому они «расскажут» гораздо больше и умнее. И каждому свое. Так что верьте только глазам.

 

В. Берковец.

 

 

 

  Назад